Дубравлаг : рассказ узницы о сидении в конце 1930-х гг. > Зубова Поляна (Мордовия)

Людмила Грановская

«Арест»

(с сокращениями)

 

Родине чужою стать —
Страшнее горя не сыскать...

В конце лета 1937 года вернулась я из поселка Саблино, где проходила топографическую практику — ею заканчивался второй курс. Пришла домой, смотрю: дверь в квартиру опечатана. Почему?

Сорвала сургуч, вошла. Удивилась: все как будто на месте, а мой портрет и портрет Юза сняты со стены и поставлены на стол. Вечером заглянули соседи, сообщили: Юз арестован, по городу идет волна арестов — берут старых членов партии.

Нашей Юленьке было уже четыре годика, все дето она жила у Бабуни с Дедуней (родителей мужа) во флигелях за Варшавским вокзалом. Одной оставаться в квартире было очень жутко. К тому же тревожи-

 

 

 

 

ла неизвестность. И я тут же написала гневное письмо в Большой дом, что на Литейном. В нем я возмущалась арестом мужа, члена партии с 1918 года, называла японской охранкой  работников Большого дома, которые хватают, не разбирая, преданных делу партия людей.

Вскоре меня пригласили туда для беседы.

Я сказала, что знаю Юза с самой лучшей стороны. Он — пример для меня, комсомолки, ничего плохого за ним не наблю-дала, по его работе одни поощрения и благодарности.

Мое возмущение арестом мужа, очевидно, ускорило и мой арест. 28 декабря 1937 года, вечером (не помню, откуда я вер-нулась), меня уже поджидали...

Привезли в Кресты...

... И вот однажды [март 1938], после завтрака, состоявшего из чего-то совсем не вкусного и противного, стали вызывать в коридор. Первой вышла женщина лет тридцати пяти. Она нам рассказывала, что ее муж простой рабочий, слесарь или токарь, не помню, у них два мальчика, школьники, и когда за ней пришли, то мальчики в нее вцепились, и их отрывали от нее. Так вот, когда после вызова она к нам вернулась, на ней лица не было, она не могла произнести ни слова, а глаза выражали ужас.

За нею вызывали и других. И все возвращались с искаженными от ужаса лицами. У всех был такой приговор: «Достаточно изобличена как жена врага народа...» И — кому восемь лет лагерей, кому пять, кому и десять.

Вызвали меня.

В коридоре за столиком сидят трое мужчин. Один из них зачитывает: Людмила Ивановна Грановская 1915 года рожде-ния, студентка географического факультета Ленинградского государственного университета, достаточно изобличена как жена врага народа — Юзефа Доминиковича Лось-Лосева... Осуждена Военным трибуналом на пять лет исправительно-трудовых лагерей... Дело обжалованию не подлежит... Сдать в архив...»

В камере стоял стон... Несколько раз приходили надзиратели, кричали: «Прекратить!» Или стучали в дверь. Несколько женщин лежали без сознания. А в камере ничего не было, кроме воды из-под крана. Большинство из нас печалилось о детях, об их судьбе. Куда они попали? Мужей своих никто ни в чем не обвинял. После вынесения приговора, как-то ночью, нас очень грубо разбудили и предложили приготовиться к выезду. Погрузили в машины, на которых было напи-сано «Хлеб», буквально затолкали до невозможной тесноты. А я все удивлялась: откуда такая жестокость?

Проехали немного, несколько женщин от духоты потеряли сознание, мы стали кричать и стучать. Машину остановили. Конвоиры вытаскивали обморочных и укладывали их прямо на дорогу. Свежий воздух их оживлял... Потом — опять духота и, наконец, остановка и погрузка в вагоны для перевозки скота, но вагоны с нарами, а на площадке перед дверями в полу небольшое отверстие, сантиметров 12-15, не больше, для естественных надобностей. На нарах — по двое (ху-деньким еще ничего, а тем, кто покрупнее,— уж больно тесно).

Вскоре состав тронулся. Кормили селедкой и хлебом и ставили ведро воды. Утомительная дорога — потеряли счет дням. Куда нас везут, никто не знал. Наконец на рассвете остановка и выгрузка. Видим — станция «Потьма». Значит, это Мордовская Республика. Здесь отбывают свои сроки раскулаченные.

На подводы укладываем вещички — кто что прихватил при аресте.

И вот затем такая картина.

Лесная дорога, по ней тянется цепочка женщин разного возраста, за ними несколько подвод с вещами, спереди, сзади и по бокам — конвой из молодых солдат; гусеница кажется бесконечной: ведь как-никак целый железнодорожный состав.

Шли долго, были привалы, ели хлеб. Очень хотелось пить. Если надо было присесть, то не стесняясь, тут же, в толпе женщин… К вечеру подошли к высокому забору — наверное, в три человеческих роста. Ворота раскрылись и «прогло-тили» всю массу живых существ.

За забором мы увидели громадные деревянные бараки — очень длинные, одноэтажные. Тут нас распределили: в первый (налево от ворот) поселили москвичек, ленинградок, киевлянок, минчанок и еще кого-то, не помню, из каких городов. Во второй барак (он стоял параллельно первому, метрах в 30 от него) поселили одних грузинок, от ворот направо тянулись еще два барака, один за другим, в один из них заселили женщин из других городов, а во втором была кухня и большая сто-ловая, за этим бараком был еще барак — поменьше, где была баня. Между баней и столовой стоял большой колодец с воротом, по веревке опускалась в него большая деревянная бадья, тут же у колодца — два желоба, один — к столовой, другой — и бане. В жёлоба выливалась вода из бадьи. Все здесь было, как в XVII веке, — топорно, неуклюже, грубо и очень тяжело. За грузинским бараком стоял еще барак, но не такой большой, как три первых, и он был пустой. Нас, жен-щин, привезли сюда, что-то около пяти тысяч. Это было целое женское государство со своим самоуправлением — в каж-дом отделении барака была избранная нами староста, она назначала ежедневно группу женщин для работы в столовой, в бане, в прачечной и по уборке помещений. Повара-профессионалы (среди нас такие были) работали посменно. Были и врачи, артистки, певицы и даже балерины. Нам разрешили в пустующем бараке организовать медсанчасть.

И когда от однообразной пищи многие заболели цингой, по просьбе наших врачей, небольшой группе женщин разрешили под конвоем, конечно, выходить за ворота и собирать хвою сосны. Ее настаивали и перед обедом давали по столовой лож-ке. В столовую ходили в несколько смен (уже не помню, сколько было смен), кормили нас по нескольку месяцев одним и тем же. Продукты в лагерь завозились не чаще двух раз в год. После того, как мы полгода ели ячневую кашу, потом нас стали кормить соей. Грузинки плакали и пели в столовой: «Яша, вернись — я все прощу...». Часто мы, лежа на нарах, вслух рассказывали друг другу о разных вкусных блюдах и рецептах их приготовления. Наши места с Нилочкой были рядом, и на всякие дежурства мы всегда ходили вместе.

Одна пожилая женщина — жена дипломата, пианистка, помню ее фамилию — Доленга, нарисовала на дощечке ноты-клавиши — как у рояля, и учила нас музыкальной грамоте. А еще одна, тоже пожилая,— работник Коминтерна, учила играть в шахматы. Свободного времени было много — мы только обслуживали сами себя. Помню, с Нилой играли в сер-со, кто-то из побывавших в Англии научил нас этой игре, а сделали ее сами — это две палки, метра полтора длиной и не-сколько колечек, диаметром 12-14 сантиметров, палками посылая кружочки друг к другу, кружочки надо было ловить палкой.

Писем никто не получал. «Без права переписки». И вот однажды раскрылись огромные ворота, и въехала телега с про-дуктами для столовой. В телегу была запряжена лошадь, а рядом трусил жеребёнок. Грузинки, как увидели, так начали плакать, рвать на себе волосы, биться головой о стены. «Где наши дети? Что с ними?» За грузинками принялись рыдать и все остальные, а было нас пять тысяч, и стоял стон, да такой силы!..

Прибежало начальство. Начали угрожать... Обещали разрешить писать детям, обещали работу, чтобы мы от безделья не посходили с ума. На следующий день был установлен посреди площадки между бараками высокий шест с репродуктором, и мы слушали радио. Теперь мы были в курсе всех событий, и всё удивлялись: почему о таких массовых арестах и ссыл-ках ничего не говорят... Но плакать стали меньше. Мы даже запели:

Мы приехали сюда отбывать свои года,
Кому, восемь, кому пять — ничего здесь не понять!..

Больше всего нас тронули такие строчки:

Родине чужою стать — страшнее горя не сыскать…

Других каких-то строчек из песен вспомнить не могу; а песен было много — среди нас ведь были очень талантливые женщины — артистки, писательницы, корреспондентки, врачи, музыканты...

Вскоре нам дали работу — вышивать мужские и женские сорочки. Нашлись мастерицы — научили вышивать и крестом, и гладью. У нас организовался вышивальный цех — филиал какой-то фабрики. Меньше стало плача и жалоб, работа занимала всех.

Вскоре пришли и первые ответы от детей. Ответы, конечно, вызывали горькие слезы. Человек десять молодых, краси-вых женщин сошли с ума. Одну грузинку вытащили из колодца. Многие пытались покончить с собой... Как-то на поверке, а это уже было в 1940 году, нам приказали приготовиться к выезду и перевезли из Потьминских болот в Карельские леса, в лагерь, где обитали и женщины, и мужчины. Там нас водили на работу ....

_____________________________________________________

Примечание : муж Л. Грановской Юзеф Доминикович Лось-Лосев (род. 1897), летчик, планерист, преподаватель авиационных дисциплин, с 1918 г. член ВКП (б), начальник учебной части Выборгского районного аэроклуба Осовиахима, был расстрелян 3 декабря 1937 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР, по ст. 58-7-8-11.  Л. И. Грановская больше уже не выходила замуж, умерла в 2002 г.

 Другие страницы воспоминаний Л. Грановской на сайте Сахаровского центра

На первую страницу

На страницу Из века в век